Я хотела возразить. У жнецов — резонансы амулетов, у живых людей — ауры. Жнецы умеют искать и по тому, и по другому, и на огромном расстоянии, и поблизости, словно по фотографии или кричаще ярким отпечаткам пальцев.

— По-твоему, пусть бы она умерла, Барни? — едко спросила я, зная, как он ненавидит это прозвище. — Пусть бы жница срезала ее душу, лишь бы меня не узнали? Позови Рона. Он изменит резонанс моего амулета. Уже случалось.

Барнабас скрестил руки на груди и нахмурился. Несмотря ни на что, я была права, и он это знал.

— Придется, да? — сказал он так, словно и в самом деле был семнадцатилетним мальчишкой, за которого себя выдавал. — Я уже триста лет так не встревал. Ну, кроме случая с тобой. Теперь мне тоже нужно менять резонанс амулета.

И он угрюмо уставился вперед. Угрюмый ангел. Какая прелесть.

Но чем больше я об этом думала, тем хуже все представлялось. Похоже, со времени нашего знакомства я только и делаю, что порчу Барнабасу жизнь. Мой особый талант. Теперь ему придется связываться с шефом, чтобы тот все уладил, а Барнабас ненавидел представать в дурном свете.

— Извини, — сказала я тихо-тихо, зная, что он услышит.

— Пока резонансы амулетов не поменяли, мы уязвимы, как утки на воде, — пробормотал Барнабас.

Я в страхе поискала глазами черные крылья, но они исчезли. Рядом с пристанью, в спокойной с подветренной стороны воде отражались деревья. Я переключилась на среднюю тягу.

— Я же сказала, извини, — повторила я, и Барнабас оторвал взгляд от мигающих огней «скорой».

В тени его карие глаза казались черными, и было в них что-то такое, чего я не замечала прежде.

— Ты многого не знаешь, — сказал он, пока я поворачивала лодку, чтобы причалить рядом с первой. — Может, пора исходя из этого себя и вести?