Откуда-то раздался жалобный стрекот цикады, я взобралась на стену подле Барнабаса и скрестила руки на груди. И тут же опустила их, чтобы не казаться грустной. Барнабас грустил за обоих. В обратном полете он как-то неудобно меня держал. И молчал. Он вообще-то не отличался разговорчивостью, но теперь молчание было напряженным, почти тягостным. Может, Барнабасу досадно, что он весь промок, прыгнув в озеро. Я из-за него тоже оказалась вся мокрая сзади.

Мне было неуютно, и я притворилась, что завязываю шнурки, чтобы незаметно отодвинуться от Барнабаса на сантиметр-другой. Могла бы попросить его высадить меня прямо у дома, но тут был мой велосипед. К тому же не стоит забывать о любопытной миссис Волш — не хотелось бы мне, чтобы она увидела, как Барнабас разворачивает крылья и улетает. Готова поклясться, у этой тетки на подоконнике лежит бинокль! Я думала, школа — единственное место, где нас никто не увидит. И мне было невдомек, откуда здесь взялись машины.

Я вытащила из кармана телефон, включила, проверила пропущенные вызовы и снова убрала. Взглянула на Барнабаса и сказала:

— Прости, что по моей вине тебя узнали на жатве.

— Это была не жатва. Нужно было помешать жнице срезать душу, — строго поправил Барнабас.

Он уже так долго здесь, а все равно порой ведет себя как ребенок. Может, потому его и назначили ответственным за семнадцатилетних.

— Все равно прости, — сказала я, опять усаживаясь на бетонную стену.

Барнабас прислонился к ней, щурясь, уставился в небо и вздохнул:

— Об этом не беспокойся.

Мы снова замолчали. Я постучала ногтями по бетону и сказала:

— Похоже, самый красивый — или самая красивая — и есть темный жнец.

Барнабас обиженно покосился на меня:

— Красивая? Накита — темная жница!