Каждую бумажку гость внимательно изучал и делал при этом какие-то записи в блокноте, а Ханя во время чтения очень старательно и медленно упаковывала помидоры и зелень. Краем глаза она приглядывалась к гостю и думала, что он притворяется, поскольку эти каракули прочитать невозможно.
Наконец Джон Капуста дочитал до конца, поднял голову и посмотрел в окно.
- За все вместе, могу вам дать двести злотых, - недовольно, с легким пренебрежением сказал он.
Ханя чуть не взорвалась:
- Что?.. Если бы вы сказали две тысячи, мы бы смогли начать разговор. Шутите?
- Какие тут шутки? Здесь нет ничего стоящего, старые то они старые, но я бумагами не занимаюсь. Все это никому не нужно. Двести злотых... Ну, триста!
Ханя забрала у него последнюю прочитанную бумажку, отнесла ее в комнату, спрятала в ящик и вернулась на кухню:
- Пять тысяч, - сказала она холодно.
- Это не ко мне, - также холодно ответил Джон Капуста. - Я могу поговорить про триста злотых. Вам и столько никто не даст.
Ханя не снизошла до ответа. Она подозревала, что покупатель прав, тем не менее, продавать все за триста злотых не собиралась. Она молча упаковывала дары теплицы.
- Там больше ничего нет? - спросил Джон Капуста, все еще рассеяно глядя в окно.
Подумав, Ханя призналась, что кое-что есть. Еще один конверт, но в руки она его не даст, потому что печати легко сломать. Если он купит даст, а на нет - и суда нет.