Доналд заговорил о гольфе и о поездке в клуб. Эндрю слушал, вернее делал вид, что слушает, и думал о своем. Когда пиво закончилось, а приятель сделал продолжительную паузу, он поднялся с кресла.

— Пожалуй, мне пора.

— Может, отправимся в бар или на дискотеку? — предложил Доналд. — Вечер только начинается.

Эндрю был не прочь время от времени где-нибудь повеселиться. Но сейчас определенно не нуждался ни в мелькающих огнях, ни в громкой музыке, ни в толпе народу.

— Давай в другой раз, а? Я сегодня не в форме. Устал как собака, неделька выдалась нелегкая.

Доналд пожал плечами.

— Ладно, в другой раз. Тебя подвезти?

— Нет, спасибо. Вызову такси. До завтра, Доналд. Привет сестричке.

И ее убитой горем подружке, добавил Эндрю про себя. Скоро я спасу ее. Заставлю забыть о смазливом студентишке или о ком-то другом, из-за которого ей стал не мил теперь белый свет.

После особняка Фрименов собственная квартира, где для одного человека места было более чем достаточно, показалась Эндрю крошечной монашеской кельей. Келья! Ему в голову теперь не шло никаких других мыслей, только о монастырях и людях, собравшихся навеки спрятаться там от мирской суеты.

Сварив крепкий кофе, чтобы прояснить затуманенную жарой и пивом голову, Эндрю наполнил кружку, вышел с ней на балкон — раза в три меньший, чем у Доналда, — и устремил взгляд вдаль, на окутанный сумерками причал. Восхитительный вид из окон и с балкона был главным, за что Эндрю любил свое не отличающееся роскошью жилище. Глядя на бухту, он отдыхал после работы, погружался в воспоминания, мечтал и даже грустил. Она служила ему то немым собеседником, то утешением, то отрадой.