Двери были высокие – даже для взрослого, не говоря о шестилетнем мальчике. Они были достаточно большие, чтобы принять гигантов, и делали карликом даже широкоплечего крепыша, который башней возвышался рядом со мной. И они показались мне странными, хотя я не могу вспомнить вид дверей, которые были обычными для меня в то время. Эти деревянные резные двери, обитые железом, украшенные головой оленя и сверкающим дверным молотком, не были похожи ни на что, виденное мною прежде. Я вспоминаю, что одежда моя промокла, а ноги превратились в ледышки. И тем не менее я не помню ни того, что долго шел по размокшей слякоти уходящей зимы, ни того, что меня несли на руках. Нет. Все это начинается здесь, за дверьми массивного дома, когда моя маленькая рука стиснута в ладони высокого человека.

Почти как начало кукольного представления. Да, именно так я себе это представляю. Занавес раскрылся, и мы оказались перед огромной дверью. Старик поднял медный молоток и один, два, три раза обрушил его на железную пластину, резонирующую под его ударами. И потом раздался голос – не из дверей, а сзади, оттуда, откуда мы пришли.

– Отец, пожалуйста, – молила женщина. Я обернулся, чтобы посмотреть на говорящую, но снова пошел снег, кружевная завеса, цеплявшаяся к ресницам и покрывавшая рукава. Не могу вспомнить, чтобы я кого-нибудь увидел. Конечно, я не пытался вырваться от этого старика и не звал мать. Вместо этого я стоял, наблюдая, и слышал стук сапог в доме и скрип отодвигаемого засова.

Она позвала в последний раз. Я все еще отчетливо слышу ее слова и отчаяние в голосе, который теперь показался бы мне молодым.