Сильвина, предупрежденная о визите шевалье, скоро встала и пришла в мою комнату. Одежда ее была в том кокетливом беспорядке, который будто специально должен был возбуждать желание. Несколько прядей прекрасных белокурых волос Сильвины, выбившихся из пучка, ласкали ее алебастровую шею. Льняной воротник глубоко открывал грудь, более красивую, чем у шестнадцатилетней, на полных белых руках не было перчаток, простая юбка, короткая и облегающая, ласкала тело, бедра самых соблазнительных пропорций, открывала изящные ноги. Следовало обладать моей красотой и иметь преимущество молодости, чтобы отважиться оспаривать в тот момент у Сильвины предмет наших общих вожделений. Д'Эглемон рассыпался в комплиментах, которых тетя безусловно заслуживала, однако глаза шевалье, казалось, говорили: «Все мои любезности, дорогая Фелисия, адресованы вам! С вашей тетей я упражняю ум, но сердце мое принадлежит вам!»

Д'Эглемон отчитался тете о выполненном поручении, его очень хвалили и немедленно поручили другое дело. Мой учитель восторгался музыкальным талантом шевалье, уверял, что нам довелось услышать игру одного из лучших мастеров. Нам не понадобилось других предлогов, чтобы просить нашего нового друга бывать в доме как можно чаще. Тетя хвалила нашу игру, а наши души стремились слиться, как сливались аккорды сонаты.

Д'Эглемона оставили обедать, и он заметил, что тетя относится к нему не менее благосклонно, чем я, а потому, то ли из кокетства, то ли благодаря врожденной ловкости, выказывал ей предпочтение. Не знаю, как бы я справилась со своими чувствами, если бы кавалер время от времени не бросал на меня красноречивые взгляды, словно говоря: «Я льщу вашей сопернице, чтобы заставить ее потерять бдительность!» Но главное — в кармане у меня лежала некая записка, в которой я надеялась найти желанное признание.