А когда я оборвал речь будто посредине, не отдавая себе отчета в том, что это уже конец моих рассуждений, ибо я не подготовил никакого заключения, совсем не обращая внимания на форму, – то, запыхавшийся, попеременно краснея и бледнея, почувствовал вдруг слабость и – впервые – страх, Шентарль открыл глаза: пока я говорил, они были закрыты. Он сказал:

– Жалею, что мне не тридцать лет.

Я ждал, а он опять закрыл глаза и заговорил лишь спустя некоторое время:

– Лимфатер, вы хотите добросовестного, искреннего ответа, да?

– Да, – сказал я.

– Слыхали вы когда-нибудь об акантис рубра?

– Виллинсониана? – спросил я. – Да, слышал: это красный муравей из бассейна Амазонки…

– А! Вы слышали?! – произнес он таким тоном, словно сбросил с плеч лет двадцать. – Вы слышали о нем? Ну, так что же вы еще мучаете старика своими вопросами?

– Да ведь, господин профессор, то, что Саммер и Виллинсон опубликовали в альманахе, было встречено сокрушительной критикой…

– Понятно, – сказал он. – Как же могло быть иначе? Взгляните-ка, Лимфатер… – Он показал своими щипцами на шесть черных томов монографии, принадлежавшей его перу.

– Если б я мог, – сказал он, – я взялся бы за это… Когда я начинал, не было никакой теории информации, никто не слышал об обратной связи, Вольтерру большинство биологов считало безвредным безумцем, а мирмекологу было достаточно знать четыре арифметических действия… Эта малютка Виллинсона – очень любопытное насекомое, коллега Лимфатер. Вы знаете, как это было? Нет? Виллинсон вез с собой живые экземпляры; когда его джип попал в расщелину между скал, они расползлись и там – на каменистом плоскогорье! – сразу принялись за дело так, будто всю жизнь провели среди скал, а ведь это муравьи с побережья амазонки, они никогда не покидают зоны джунглей!