Ее вдруг охватила дикая злость. Вот она сидит, красивая и эффектная, среди нескольких десятков других слушателей, воспринимает, открыв рот, льющиеся из профессора красивые фразы, и ничего, ровным счетом ничего сейчас для него не представляет. Она-то думала, что он придет сегодня на занятия помятый и невыспавшийся, с измученным лицом, будет всю лекцию страдальчески глядеть на нее, сбиваться, терять мысль, а он, словно молодой бог, прекрасный и недостижимый, парит над аудиторией в потоке вдохновения и даже не думает взглянуть на тех, кто остался внизу играть роль бессловесных статистов, немых свидетелей его триумфа.

Сама не осознавая до конца, что делает, она вдруг порывисто вскочила с места и, прервав Франсуа на полуслове, выпалила:

— Вот вы говорите, профессор, что, если судить по автобиографической книге «Обещание на рассвете», мать дала Гари очень многое, именно она своими честолюбивыми помыслами подтолкнула его к тому, чтобы стать дипломатом, писателем, кавалером ордена Почетного Легиона… А вы не думаете, что она своей чрезмерной любовью и властностью, наоборот, искалечила его? Что он жил не за себя, а за нее, оправдывая ее несложившуюся судьбу? Что если бы не планы матери на его будущее, которые он неукоснительно выполнял, он прожил бы гораздо более гармоничную и счастливую жизнь и не стал обрывать ее выстрелом в восьмидесятом году?..

Произнеся на одном дыхании эту тираду, Ася жутко испугалась. Неужели это она, всегда такая тихая и незаметная на лекциях, стесняющаяся сказать лишнее слово из-за русского акцента, только что осмелилась встать, привлечь к себе взгляды всей аудитории и спорить с преподавателем! Что с ней такое происходит?!

Профессор, видимо, подумал о том же — во всяком случае, брови его недоуменно вздернулись, когда Ася начала говорить, но он тут же взял себя в руки и ответил как можно невозмутимее: