— Еще вопросы есть? — Безмятежная Юлия Константиновна сидела перед ним свежая, как майская роза. Ни следа огорчения или расстройства.

— Значит, в последнее время Лактионов был чем-то расстроен? — повторил майор.

— Озабочен, — поправила его секретарша.

— Озабочен, — повторил Губарев. Он чувствовал себя круглым дураком. — Ив чем причина?

— Вы уже задавали мне этот вопрос. Не знаю.

Губареву захотелось дать пинка Юлии Константиновне. Или наорать на нее. Или взять и хорошенько тряхнуть ее за плечи. Но он не сделал ни первого, ни второго, ни третьего. Он решил быть таким же невозмутимым, как она. В конце концов, надо всегда учиться у жизни и людей. Даже если в качестве учителя выступает сопливая девчонка!

— Вы что закончили?

— МГУ. Факультет психологии. Губарев закашлялся.

— Принести воды? — участливо спросила Юлия Константиновна.

Майор сделал отрицательный жест рукой.

— Сколько же вам лет?

— Вы думали: восемнадцать? Мне — двадцать четыре года.

Губарев призвал на помощь все свое хладнокровие. И бросил выразительный взгляд на Витьку: мол, помогай. Приди на выручку старому другу. Не брось в беде. А то эта соплюшка меня окончательно раздавит.

— Отношения в коллективе были хорошими? — пришел на помощь Витя.

— Мы все, как одна семья, — отчеканила Мисс Невозмутимость.

Что вы можете сказать о второй жене Лактионова? Лазарева говорит, что она несколько раз появлялась у вас в клинике.

— Дама истероидного типа. С неадекватным поведением.

— Да… — очухался Губарев. — А как проходил последний день Лактионова? Расскажите нам по порядку.

— Одну минуту.

Юлия Константиновна вновь проделала путь от стойки и обратно. Вернулась она с толстым ежедневником.

— На работу Николай Дмитриевич приехал в девять ноль-ноль. В девять тридцать началась планерка. В десять — подготовка к операции. В десять тридцать началась операция. В одиннадцать сорок пять — закончилась. В двенадцать началась вторая операция. В двенадцать тридцать закончилась.