Губарев какое-то время молчал. Он понимал, что Марье Николаевне надо выплакаться. Лактионов был ее благодетелем, человеком, который помог в трудную минуту… И, конечно, его смерть она переживала тяжело.

— Вы пришли в тот вечер…

— Да… пришла… Андрюши не было. Я подумала, что опять Николай Дмитриевич решил поработать один. Иду тихо, стараясь не шуметь. Его кабинет, если он работал там, я всегда убирала последним. Я все убрала. Подхожу. Стучусь…

— Вы всегда стучались?

Да. Он обычно говорил: проходите, Марья Николаевна. Спросит: как дела? Как родные? Дочка с внучкой. Ох, как подумаю, что его нет. — Марья Николаевна достала из сумочки платок и высморкалась. — Не хочу плакать, а не могу удержаться. Такой человек золотой был! Царствие ему небесное. Так с ним приятно поговорить было.

— О чем же вы говорили?

— Да обо всем. О погоде. О политике. О воспитании детей. Он мне часто говорил: детей надо держать в строгости, чтобы не избаловались. А то потом на шею сядут. И не спрыгнут. А я ему: ой, точно. Вот мой Вася. Это сын, младший. Не порола я его в детстве, вот и вырос тунеядцем. А Николай Дмитриевич мне: ремешком надо было обхаживать, ремешком. Только в одном мы с ним не сошлись: я считаю, что девочек нельзя трогать. А он возражал: и девочек можно, чтобы распустехами не выросли. А то будут требовать: дай, дай, дай.

Губарев невольно улыбнулся. Он вспомнил, как однажды его жена Наташка пыталась проучить дочь ремнем. И какой та сразу подняла рев. Яростный, мощный. Откуда только силы взялись. Пять лет, а орала таким басом, как будто была взрослым мужиком, а не маленькой девочкой.

— Вы согласны? — спросила уборщица.