Красота Луизы относится к тому сорту, который можно назвать «безмятежная, мягкая»: на ангелоподобном личике, обрамленном густыми вьющимися светло-каштановыми локонами, мерцают большие темные глаза. Если бы она была здорова, цвет ее румяных щечек в точности совпадал бы с оттенком ее шелковых занавесок, но теперь лихорадочная бледность покрывает ее лицо, глаза ввалились, сухие губы потрескались. Она с трудом поднимает голову и смотрит на Анну.

— Вы можете мне помочь? — спрашивает она с сильным французским акцентом.

— Я попробую.

Анна многозначительно оглядывается на Арлингтона: она не может дать никакой гарантии, говорит ее взгляд. «Интересно, — думает она, ставя свой чемоданчик на пол, — что ему известно о болезни этой женщины». Вслух она объявляет, что ей хотелось бы осмотреть пациентку без свидетелей и что ей понадобится больше света.

Как ни странно, ни мадам Северин, ни Арлингтон не возражают. Обменявшись лишь быстрым взглядом, они покидают комнату, прислав служанку с двумя восковыми свечами. Анна приказывает поставить их на прикроватный столик, где в полном беспорядке валяются какие- то предметы, а среди них черепаховый гребень и пара дорогих, украшенных рубинами и изумрудами сережек, брошенных так небрежно, будто это не серьги вовсе, а игральные кости.

Она внимательно осматривает мадемуазель, прежде всего измерив температуру и отметив про себя цвет лица больной, чтобы точно определить, в каких именно жидких субстанциях организма — крови, слизи, желтой желчи или же черной — нарушена гармония. Луиза вся горит, но жалуется на холод, и это явно говорит о том, что болезнь находится у нее в крови. Движения ее вялые, жизненный тонус чрезвычайно низок. На все вопросы Анны она отвечает коротко, односложно, но даже это, кажется, требует от нее очень больших усилий.

Анна берет Луизу за руку и щупает пульс: он очень медленный и едва прощупывается. Пальчики на ее бледной пухленькой, маленькой, как у ребенка, ручке изящные и длинные, с чистенькими, аккуратно подстриженными ноготочками.