Лондон, 4 ноября 1672 года

Из своего дома на Портсмутской улице она выходит, держа в руке деревянный чемоданчик с гладкой ручкой из слоновой кости и с потускневшими медными заклепками. Сейчас начало ноября, день клонится к вечеру. На улице пусто и холодно, и земля в этот пасмурный день покрыта слоистыми пятнами инея; с каждым шагом ее деревянные башмаки ступают на тонкий лед застывших луж и с треском проваливаются в грязь. В самом конце Берч-лейн она поддергивает чемоданчик, перехватывая его крепче, — он довольно тяжел, а она слишком хрупка; в висках стучит, и не покидающая ее тупая боль становится еще сильнее. К своему полному смятению, она уже знает, что малейшее беспокойство лишь усиливает эту изматывающую боль: неожиданное движение, резкий звук, даже быстрый промельк птичьего крыла, пойманный боковым зрением. Тогда она опускает чемоданчик на землю, расцепляет поцарапанные металлические защелки и, перебрав аккуратно уложенные в нем пузырьки и склянки, находит то, что ей сейчас нужно. Однако уже поздно, и ей надо поторопиться. Она встает и отправляется дальше. Улочки, по которым она идет, почти совсем пусты, на пути ей попадается всего несколько прохожих, которые, как и она сама, похоже, хотели бы поскорей добраться до своей цели. А ее цель — узенький переулок неподалеку от Ковент-Гардена, где стоит некогда великолепный дом, в котором есть ветхая комнатка под самой крышей. Когда она переходит Миддлбери-стрит, облачка белоснежного пара, вырывающиеся у нее изо рта при дыхании, еще долго висят в воздухе.