– Рева-корова. Не надо.

– Нет, надо. Там… я была как окаменелой, а сейчас отхожу.

– Поехали ко мне, – без всяких предисловий предложил он мне. – Просто посидим и поговорим.

– Посидим? – подняла я вверх брови.

Он усмехнулся.

– Ну хорошо. Поговорим. Тебя так устраивает? Я хочу утешить любимую девушку. Как тебе такая постановка вопроса?

– Не надо, правда, не надо. Не начинай наш разговор сначала. Я ценю тебя как друга… и точка.

Мы прошлись по улице. Разговор не клеился, и я понимала почему. Я не могла дать своему старому другу того, что он хотел: любви, нежности, внимания. Не могла. Внезапно я остановилась напротив него.

– Мне пора. – И я отвела взгляд в сторону.

– Куда-то торопишься? – спросил он, нахмурившись.

– Обещала Шашковой сегодня приехать пораньше. У нее какие-то проблемы.

– Доведет тебя до ручки эта сплетница. Языком лишний раз почесать, и все ее проблемы.

– Она не сплетница. Ну, я побежала.

– Беги. Ты всегда от меня бежишь! – усмехнулся Иванников. В его голосе чувствовалась горечь, он понимал, что я от него действительно сбегаю.

– Нет. Я правда тороплюсь. Завтра позвоню…

Я ушла, ощущая на своей спине тяжелый Володькин взгляд.

На встречу с Тереховым я опоздала. Он стоял около памятника Героям Великой Отечественной войны и вертел головой в разные стороны. При виде меня на его лице появилось озадаченное выражение, и он сложил губы трубочкой. Я подошла ближе.

– Умоляю, не свисти. Терпеть не могу свиста. – И припала к его груди, всхлипывая: – Никит! Их уже нет.

– Я знаю, Ксань! Знаю. – И он, отстранившись, потянул меня в кафе. – Я год ходил сам не свой. И до сих пор не могу поверить, что Темы нет. Блин, как живой передо мной. В моей комнате все о нем напоминает. Наши фотки, его подарки… Склеенная картина. Он однажды уронил ее, она разбилась… Да ладно. – Его лицо искривилось. – Рассказывай о себе. Для меня было полной неожиданностью, что ты позвонила. Извини, что бросил трубку, я думал, ты тоже умерла. Я не ходил на похороны, потому что это было просто мне не по силам. Я хотел его запомнить таким, каким видел в последний раз, а видеть в гробу не мог.