Он нагнулся и протер рукавом носки тупоносых армейских ботинок. Американских, разумеется. Тех, которые называют «вторая кожа», безумно удобных и безумно дорогих, со специальными металлическими вставками, чтобы обладатель этой драгоценной обувки, не дай Бог, не подвернул ногу, прыгая по горам, пригоркам и прочим перелескам.

И очень и очень прочных.

Куда там хваленым «Гриндерсам»…

Потом откинулся в кресле, отхлебнул из фляги и закурил.

Хорошо.

За круглым стеклом иллюминатора, опасно кренясь, уплывала вниз заснеженная, злая и горькая земля Моздока. Ему дважды повезло: и в том, что он опять остался в живых, и в том, что знакомые ребята из пресс-центра уговорили-таки несговорчивого генштабовского полкана взять его на борт своей не по чину генеральской «тушки».

Сказали, что свой.

Правильно, в сущности, сказали.

Теперь каких-то два часа, и он будет в Жуковском. Там поторгуется с нежадными местными таксистами, и еще через час-полтора окажется дома, где сможет наконец-то принять по-человечески душ.

Впервые за два с половиной месяца.

Глеб любил возвращаться с войны.

Он вообще очень любил возвращаться.

…Еще раз отхлебнул из фляжки.

Вискарь.

Тоже – своего рода традиция…

Каждый раз, отправляясь туда, он брал с собой две фляжки виски. Одну выпивал по дороге туда, другую – когда возвращался обратно.

Пока примета срабатывала.

Пока.

Рядом, с трудом уместившись в узком креслице, похрапывал Художник. Глеб каждый раз удивлялся, как при такой комплекции Сашка умудряется носиться по горам, что твой бизон.

Да еще и с тяжеленной бетакамовской камерой на плече.

И каждый раз требовал, чтоб за ним закрепляли именно этого оператора. Впрочем, начальство не сильно и противилось: «поливал»-то Художник просто великолепно, картинку держал, как бог.