Даша же, как могла, кривлялась перед фотографами — то рокерскую козу покажет, то приспустит с плеч кожаный жилет, то губки надует…

Когда они наконец очутились в клубе, к Даше приклеился мужчина лет тридцати семи, очень даже милый, в очках, принес шампанского.

От шампанского она отказалась — отдала бокал Оксане, а мужчине улыбнулась дежурной улыбкой: мол, чертовски приятно, но кто вы такой, в конце-то концов?

— Вчера был вечер памяти Пригова…

— Это такой ужас! — перебила его Даша. — Как он мог умереть? Ему же шестидесяти не было! И Татарский! Кошмар…

— Ну, больное сердце… — мужик пожал плечами. — Поэты вообще долго не живут…

— Ну вот! — расстроилась Даша. — И вы туда же! Это все неправильно. Талант должен поддерживать человека, а не убивать. Грустно.

Минут через десять мужчина отошел, и Оксана решилась узнать, кто это такой.

— Да никто! — ответила Даша. — Просто чел.

«Да никто!»? Она с ним с четверть часа мило беседовала, а сейчас он — «никто»?!

Да уж… Этим Даша ее всегда раздражала — она была снобом, хоть и старалась это скрыть, правда, лишь из вежливости, которой ее, видимо, все-таки обучили мама и папа.

«Никто» — для Аксеновой были все, кроме творческих людей. В таком вот порядке: ученые, люди искусства, американская команда «Тачки на прокачку».

В обществе «просто людей» Даша откровенно скучала — говорила, что устала прислушиваться к заимствованным суждениям.

Она, Оксана, разумеется, была «никем», что вносило в их общение определенный напряг.

— Ну что, поехали? — одернула ее Даша.

— Э-э-э… — замялась Оксана.

— Хочешь остаться? — предположила хозяйка. — Я пришлю за тобой Валеру.