северным светом,В глазах – лютый холод зимы,Стояла, прекрасна и недоступна,Царица ветров и тьмы.Хрустальный смех ЦарицыНаполнил презреньем слова:«Тебя заставлю я страдатьБез чар и волшебства.Ведь жить ты будешь долго,В памяти вечно храняНаш лунный свет и музыку нашу,Наш ветер, росу и меня.Все эти воспоминанья –Они ходят следом, как тень,И даже во сне они будут рядом,Когда кончается день.И в будни, и в праздник с друзьямиПечаль тебя будет глодать.Ты будешь помнить, кто ты естьИ кем ты мог бы стать.С той глупой, скучной женщинойЖиви хоть целый век.Иди же к себе, бродяга Арвид,Ведь свободен ты, человек».В мгновение ока исчезлоВеселье на склоне горы,И Арвид остался один в лунном свете,Рыдая до самой зари.Вьется под деревом наш хоровод,Где огнецвет цветет.

Допев, Барбро сразу отложила мультилиру в сторону. В ветвях деревьев, не переставая, шумел ветер. Шерринфорд долго молчал, потом наконец спросил:

– И подобные истории играют значительную роль в жизни дальнопоселенцев?

– Можно и так сказать, – ответила Барбро. – Хотя не все они о сверхъестественном. Есть баллады и сказки о любви, о героизме. Тоже вполне традиционные темы.

– Я не думаю, что здесь эта традиция выросла сама по себе, – произнес он бесцветным голосом. – По правде сказать, я думаю, очень многие из ваших песен и сказок сочинены не людьми.

Шерринфорд замолчал и больше к этой теме не возвращался. Спать они легли рано.

А спустя несколько часов их разбудил сигнал тревоги.

Жужжание сигнала, хотя тихое и неназойливое, разбудило их мгновенно. На всякий случай они спали не раздеваясь. Через купол фургона пробивались слабые отблески северного сияния, но этого света было вполне достаточно. Шерринфорд спрыгнул с койки, надел ботинки и прицепил к поясу кобуру.



39 из 57