Через месяц они поженились, и она покинула александрийский дом своего отца с его утонченным комфортом, чтобы вести жизнь, которая вынуждала ее первую половину года скитаться по сирийским пустыням, а следующую половину отдыхать в прекрасной Пальмире. Таков обычай бедави — проводить жаркое лето в Пальмире. Частью приданого стал изящный дом с садом на окраине города.

Ужасающая боль, никогда ранее не испытываемая, пронзила все тело, и она прикусила губу. Скоро все кончится, ее дитя наконец появится на свет.

Старшая жена Забаая, Тамар, велела ей тужиться, и она так и делала.

— Тужься, Ирис! Тужься, тужься! — подбадривала ее Тамар.

— А-и-и-и-й-и-й! — в один голос крикнули остальные женщины, когда ребенок показался между ног матери.

— Тужься!

— А я что делаю? — огрызнулась на старшую жену Ирис.

— Тогда тужься сильнее! — не давала ей снисхождения Тамар. — Ведь ребенок вышел только наполовину. Ирис. Ты снова должна поднатужиться.

Скрипя зубами. Ирис стала неистово тужиться и вдруг почувствовала, как что-то влажное и теплое выскальзывает из ее тела, словно опустошая его, и боль каким-то сверхъестественным образом начинает утихать.

Тамар подхватила ребенка и, подняв его, объявила:

— Это девочка!

Потом передала малышку другой женщине и толкнула Ирис обратно на родильный стул.

— Должен выйти послед. Только тогда все закончится. Поднатужься еще один раз — и он выйдет.

— Я хочу видеть свою дочь!

— Пусть сначала Ребекка обмоет ее. Ты, как всегда, слишком нетерпелива, — бранила ее Тамар.

В то же время Тамар понимала, что чувствует мать в первый раз — и не только в первый раз, но и всегда.

Через несколько минут Ирис обтерли губкой, смоченной прохладной розовой водой, и надели на нее простую белую ночную рубашку. Малышку, которая громко закричала сразу после рождения, аккуратно запеленали и вручили матери.