– Мне стыдно будет ему признаться.

– Чего ж тут стыдиться?

– Хотя можно и не говорить.

– Ну вот, видишь, наверное, я тебя уговорил.

– Ничего ты не уговорил меня, Иваныч.

И вообще все это от дурацкой жизни, от неустроенности. И водку пьешь, и на баб бросаешься. Все от неустроенности от моей.

– А ты живи, как я.

– Да что б жить, Иваныч, как ты, надо быть тобой. У тебя же нервы из железа сделаны, ничего тебя не прошибает. А я так не могу.

– Так уж и не прошибает! Вот ты рассказал мне, а я расстроился, разволновался. Может, у меня тоже что-нибудь такое.

– Да ну, у тебя такое! Ты же бегаешь каждое утро, холодный душ, зарядка, как будто больше и заняться нечем.

– Пока нечем, Андрюша. Но себя надо держать в форме. Знаешь, автомат ведь всегда должен быть смазан, а парашют всегда должен быть хорошо сложен, чтобы в случае чего дернул – и купол раскрылся. Вот так, браток.

– Ясно, Комбат.

За разговором Андрей Подберезский выпил чашку чая и съел два бутерброда.

– Ну вот, и слава богу, хоть перекусил.

А то совсем зеленый, глаза бегают. Ты не бойся, все это пройдет. Я тебе говорю, я в тебя верю. Любую болезнь пересилишь, молодой, здоровый.

– Если бы так! – уже немного окрепшим голосом с какой-то внутренней уверенностью проговорил Андрей Подберезский. – Ладно, комбат, поеду. У меня еще дела.

– Ну вот и езжай, занимайся делами.

А Бурлаку позвони. Погости у него недельку, брось все дела, отдохни. Они не убегут, здоровье ведь дороже, его, как и хорошую погоду, не купишь.

– Да, друзей и погоду не купишь.

– Настоящих друзей не купишь, – подняв указательный палец, сказал Комбат.

Андрей Подберезский уходил от своего бывшего командира уже совсем в другом настроении. Он понял, жизнь не настолько хреновая, как она ему казалась до визита к Борису Рублеву. В принципе, даже теперь в ней есть просветы, и черные полосы всегда чередуются со светлыми.