«Наверное, все это очень романтично, – думала Шаннон, – но в то же время ужасно… ужасно».

– Он не знал, что ты была беременна, – произнесла она полувопросительно.

На лице Аманды появилась страдальческая гримаса – от обвинения, прозвучавшего в голосе дочери, и от нового приступа боли, пронзившего все тело.

– Нет, тогда не знал, – решительно ответила она. – Никто не знал, иначе меня бы не взяли на работу. Тогда было другое время, и беременную незамужнюю женщину на сто миль не допустили бы до такого места, где отдыхали обеспеченные люди.

– Ты играла с ним в любовь и не призналась, что у тебя должен быть ребенок, – осуждающе бросила Шаннон, не поворачивая головы.

«И этим ребенком была я», – мысленно добавила она с горьким изумлением.

Тщетно стараясь поймать взгляд дочери, Аманда заговорила вновь еще медленнее, с еще большим трудом:

– Я росла и становилась женщиной, не зная любви. Ни родительской, ни мужской. Томас был первым лучом в этой непроглядной тьме. Но луч мелькнул, словно молния, и погас. Однако его блеск все еще слепил мне глаза, когда я встретила Колина. Слепил и не давал видеть никого другого. Чувства, которые я испытывала к Томасу, перешли на ребенка, зачатого нами вместе. А Колин… Тогда я была просто благодарна ему за доброе отношение. Но потом, вскоре, я поняла: между нами что-то большее.

– И позволила ему полюбить тебя? Аманда глубоко вздохнула.

– Наверное, я должна была остановить его. Остановить себя. Не знаю… Он стал присылать цветы мне в комнату, пытался встретиться, когда у меня выпадала свободная минута. В общем, я наконец поняла, что дело тут не просто в хорошем отношении, в доброте, а в том, что он пытается «серьезно ухаживать за мной», как раньше говорили. Это испугало меня, и тогда я подумала: ведь этот добрый человек не знает, что я ношу в чреве ребенка от другого хорошего человека.