Пытаясь изобразить улыбку, Аманда проговорила:

– Итак, постарайся использовать все свое воображение художника.

– Говорят, оно у меня есть. Я готова, мама.

Господи, но в чем же дело? Неужели все путается у нее в голове? Не надо! Господи, только этого не хватало!

Подобие улыбки сошло с лица матери. Она медленно заговорила:

– Когда я была немногим старше тебя, я поехала со своей лучшей подругой – ее имя Кэтлин Рейли – в Ирландию. Для нас обеих это было большое событие. Мы росли в семьях со строгими правилами, и нам было уже за тридцать, когда мы смогли позволить себе проявить самостоятельность.

Она слегка повернула голову, чтобы лучше видеть выражение лица дочери, и продолжала:

– Тебе трудно это понять. Ты всегда была уверенной в себе, смелой. Но я в твоем возрасте и не пыталась быть самостоятельной.

– Ты никогда не была похожа на трусиху, мама. Уголки губ Аманды дрогнули.

– Но я ею была. Да еще какой! А мои родители – истые католики – были праведнее самого папы римского. Их главным разочарованием в жизни было то, что ни у одного из детей не оказалось настоящего призвания.

– Но ты же была единственным ребенком, мама. Сама же говорила.

– Я имела в виду, что у меня с определенного времени не стало родных, и это было чистой правдой. А вообще в нашей семье было четверо детей – еще два брата и сестра. Я потеряла их всех до того, как ты родилась.

– Потеряла?! Боже!

– Не так, как ты подумала… – Она замолчала, вспоминая о Колине, о том, вправе ли она даже теперь открыть дочери, кем он был ей на самом деле. Потом заговорила вновь: – У нас не было сплоченной семьи, Шаннон. Невзирая на все строгости воспитания, все требования. Невзирая на глубокую религиозность. Но я не об этом. Я вырвалась впервые из дома, крупно повздорив с родителями, однако это не намного уменьшило чувство радости от первого самостоятельного путешествия. Мы с Кэтлин были похожи на двух школьниц, удравших с урока. Сначала отправились в Дублин, конечно. Потом – куда повели нас наши географические карты и наши носы. Ах, какими свободными мы были!