Без всякой спешки приподнявшись, погасив папиросу в сияющей бронзовой пепельнице, Бестужев подошел к окну и самым вежливым образом раскланялся с представителем императорско-королевской тайной полиции. Герр Майер с непроницаемым лицом слегка приподнял котелок и повернулся, явно собираясь уходить, считая свою миссию выполненной.

Бестужев моментально преобразился. Двигаясь со всей возможной быстротой, он накинул пиджак, бегло проверив, не вывалилось ли что-нибудь из карманов, затянул галстук, нахлобучил шляпу и вышел в коридор, где стены были обиты тисненой кожей, а на полу постлан алый ковер.

Величественный, монументальный обер-кондуктор оставался на прежнем месте, у выхода в тамбур. Его можно было принять за генерала какого-нибудь полуопереточного южноамериканского государства: белоснежный мундир, погоны из галуна, аксельбант, в сапоги можно смотреться, как в зеркало…

Поезд принадлежал одной из российских железных дорог, а следовательно, и «обер» был подданным Российской империи — потому Бестужев и выбрал именно этот план… За окном все так же неспешно проплывали здания и люди. Подойдя вплотную к импозантному усачу, Бестужев кивнул на боковую дверь, противоположную той, через которую вошли пассажиры.

— Отоприте немедленно.

На холеной физиономии отобразилось легкое удивление:

— Простите, господин…

Упершись ему в переносицу тяжелым взглядом, Бестужев произнес с расстановкой, веско, тем именно тоном, какой в пределах Российской империи производил должное впечатление:

— Живо отопри дверь, болван! Охранное отделение! На товарный, под Владивосток, захотел? Жив-ва, морда!

Вот теперь в глазах «обера» мелькнуло надлежащее почтение, и он с поразительным для столь монументальной комплекции проворством зашарил по карманам в поисках ключа, найдя, кинулся к двери, бормоча:

— Сей секунд-с! Не извольте беспокоиться, мы с понятием…