— Ты сегодня позволишь герцогу поговорить о дифференциалах? — спросил он.

Мэдди недовольно поморщилась, что можно было сделать совершенно спокойно после ухода Жеральдины.

— Да, папа, — ответила она, стараясь говорить без раздражения. — Я еще раз сообщу герцогу.

Проснувшись, Кристиан сразу же подумал о незаконченном интегрировании. Он сбросил одеяла, прогнав с постели Кэсса и Дьявола, и энергично потряс рукой, пытаясь избавиться от покалывания и зуда. Собаки заскулили у двери, и он их выпустил на улицу. Неприятное онемение пальцев медленно проходило. Он работал кулаком, пил шоколад, сидя в своей просторной одежде, и листал страницы вычислений, сделанные им и Тиммсом.

Различие было очевидным: Тиммс писал мелко, изящно, компактно. Почерк в небрежных записях Кристиана был совершенно иным. С первых школьных дней Кристиан боролся против необходимости писать правой рукой и пользовался левой, с угрюмым молчанием перенося наказания учителей, и до сих пор писать ему было нелегко.

В это утро записи Тиммса показались Кристиану настолько мелкими, что он не смог их прочитать. Текст расплывался перед глазами, доведя Кристиана до головной боли.

Очевидно, он прошлым вечером слегка перебрал. Взяв перо, отточенное секретарем под удобным для руки углом, он начал работать, не обращая внимания на уже сделанные записи. Было совсем не трудно забыться в ярком невозмутимом мире функций и гиперболических дистанций. Символы на странице могли скользить и дрожать, но уравнения в голове напоминали классическую музыку. Он закрыл глаза и продолжал писать, сморщившись от боли, сверлящей правый глаз.

К тому времени, когда Кристиан вычислил последний дифференциал и собрался позвонить Кальвину, чтобы попросить принести завтрак, ему неожиданно показалось, что он как будто очнулся от транса и впервые увидел свою спальню с палладиевыми колоннами по бокам кровати, бордюром из штукатурки, деревянной стенной панелью и голубыми бумажными обоями выбранными той женщиной, имя которой вспомнить он не мог.