– Ну-ну, сэр, проснитесь! – с мягким укором сказал констебль. – Нельзя же ночевать здесь! – Он положил руку на осевшее плечо и чуть тряхнул его. – Пошли, сэр, ей-богу, вам бы лучше домой.

И, поскольку человек не откликнулся, затряс плечо сильнее и обхватил незнакомца, пытаясь его поднять. Человек и тут не пошевелился, но его рука, лежавшая на коленях, соскользнула, свесилась и закачалась, задевая брюки констебля. Дикенсон наклонился, пристально вглядываясь в обращенное вниз лицо, и вытащил из кармана фонарь. Вспыхнул свет, и констебль отпрянул. Фигура на скамье завалилась вбок, но ноги по-прежнему были зажаты колодками. «Бо-оже! – прошептал Дикенсон, вдруг почувствовав, что у него пересохло во рту. – О Бо-оже!» Ему не хотелось больше не только прикасаться к этому телу, но и подходить ближе, потому что он почувствовал на руках что-то липкое, а Дикенсон в жизни своей еще не видел мертвецов.

Он наклонился и вытер руку о траву, обзывая себя последним дураком. Такого он не ожидал; его желудок будто перевернулся, а кишки подпрыгнули и оказались в груди; его тошнило. Тяжело дыша, он снова приблизился к фигуре, осветил ее фонариком и осторожно дотронулся до висевшей руки. Рука была не слишком холодная и не влажная, как пишется в книгах, просто прохладная. Пожалуй, уж лучше была бы ледяная. Почему-то это едва ощутимое тепло было отвратительно.

Он взял себя в руки. Его дело не фантазировать, а решить, с чего начать. Совершенно ясно – человек мертв; бессмысленно стоять над телом, лучше как можно скорей связаться с полицейским участком в Ханборо. Он вывел велосипед на дорогу, вскочил на него и помчался на другой конец лужайки, к дому со строгими кисейными занавесками и аккуратными клумбами, над входной дверью которого на узкой доске красками было написано:

ОКРУЖНАЯ ПОЛИЦИЯ.

Войдя, он стал пробираться к телефону, стараясь ступать как можно тише, чтобы его жена, которая спала наверху, не проснулась и не позвала его. Не то пришлось бы все ей рассказать, а она ждала первенца и неважно себя чувствовала.