— Ну что ж, дорогая, сбылась моя мечта. — Барнаби весь так и лучился.

— Вот мы и поженились! — Голос Эммы звенел как серебряный колокольчик.

— Отныне и навсегда эти неизъяснимо прелестные зеленые глаза будут теперь сиять только для меня?

— Только, только для тебя! — Эмма произнесла эти слова, точно клятву.

Он накрыл ладонью ее руки. Эмма мечтательно прикрыла глаза. Пламя свечи призрачно колыхалось. Она мысленно перенеслась в прошлое, в ту ночь своего сиротливого детства, когда ей пришлось ночевать на чердаке деревенского дома. Только неверное пламя свечи разгоняло окружающий мрак; вот и теперь ее охватило похожее тревожное чувство. Как все неопределенно и зыбко на этом свете, подумала Эмма. Ты отделен от всепоглощающей тьмы всего лишь колеблющейся тонкой полоской света, и стоит чьей-то грубой и неуклюжей руке опрокинуть свечу, стоит порыву холодного ветра задуть ее — и ты становишься беззащитным, как маленькое дитя. И все же продолжаешь доверять этому колеблющемуся зыбкому свету, веря, что настанет день, когда он засияет мощно и ярко, станет незыблемым и вечным…

— О чем ты думаешь? — донесся до нее низкий певучий голос Барнаби.

— О красных свечах. Они создают праздничное настроение. Мы всегда будем жить при свете красных свечей?

— Нет. Только когда будем счастливы, как сегодня.

— Мы всегда будем несказанно счастливы, милый!

Эмма с нежной грустью посмотрела на мужа, понимая, что все будет совсем не так. Она знала, что и он в глубине души чувствует то же.

— Дорогая, ты нужна мне, — проникновенно сказал Барнаби.

Было одно из тех редких мгновений, когда с его лица исчезла безмятежная маска, и Барнаби показался ей утомленным жизнью человеком, выглядевшим старше своих лет; какая-то легкая тень промелькнула в его ясных голубых глазах.

Глубоко растроганная, она призналась: