— Или, — продолжал он, покусывая черенок трубки, — вы предпочли бы узнать, что я ем за завтраком, какого цвета моя пижама и каков мой идеал женщины?

У Эммы были зеленые, как весенняя трава, глаза. Когда она гневалась, ее миндалевидные очи обдавали провинившегося ледяным холодом. Представив себе трескучие морозы и реки, скованные льдом, Эмма окинула Барнаби Корта одним из таких взглядов.

— В чем вы больше всего нуждаетесь в этой жизни, — заявила она с откровенной неприязнью, — так это в умной и доброй жене.

Барнаби вынул трубку изо рта и изумленно посмотрел на отважную собеседницу:

— Вы и вправду так думаете?

— Супруга не только протерла бы мебель, — съязвила Эмма, — но сделала бы вас личностью гуманной и более человечной.

Эмма встала. Интервью подошло к концу. Равно как и ее пятиминутная карьера журналистки. Неужели она потерпела крах? Эмма не сомневалась, что эта профессия — ее призвание, но, поразмыслив, убедилась: ее подводит излишне пылкий неуправляемый темперамент, откровенность в суждениях. Она неспособна лукавить, делать вид, что восхищается, к примеру, этим статным, самоуверенным молодым человеком только из-за того, что он написал полдюжины детективов-бестселлеров. Но Барнаби Корт задержал Эмму, собиравшуюся откланяться, и в его шоком голосе зазвучали неожиданные теплые нотки:

— Вы предпочли бы расположиться на чистом, не покрытом пылью стуле? Минуту, сейчас я принесу тряпку. Если найду тайник, где их прячет миссис Клак, извините, но таково уж ее имя. — Барнаби направился в глубь квартиры, скорее всего на кухню, но тотчас обернулся: — В доме воцаряется невообразимый хаос, когда почтенная женщина не приходит убираться из-за болей в спине. Боюсь, что я сам не уделяю порядку должного внимания. Но вы все отлично поймете, когда повидаете Кортландс.