Посадить в своїм саду,

Не довiз, i в полi кинув,

Думав, що я пропаду,

старательно выводил цыганский певец под чей-то (должно быть, проводника из соседнего вагона) восторженный мат:

- Вот, бля, вот это музыканты! Да таких, бля, е-мое, музыкантов на свадьбу, да они все село переворошат! Во поют, бля, мля, твою мать!

Когда часам к трем ночи музыкальный аккомпанемент стих, я начал дремать, и проснулся только раз - когда кто-то пытался за ремень стянуть с багажной полки мою сумку. Я встрепенулся, хрипло со сна спросил "Кто здесь?!" и поднял голову, но увидел в неверном свете луны лишь какие-то смутные стремительно удаляющиеся фигуры.

Из призрачного мира тяжелых неопределенных видений меня вывел бодрый крик проводницы "Просыпаемся, через час Одесса!" и сочный бас Конопенко, рассказывавшего кому-то (как оказалось, вовсе не Кнежевичу, а полной тетке в спортивных штанах из купе напротив) о новой системе похудения. И вдруг иногда такое со мной бывает - неведомо от чего, от рассказа Конопенко, от солнца за немытыми окнами, оттого, что еду отдыхать, что у меня есть друзья, что я еще молод и многое, многое еще впереди - меня охватило острое чувство радости бытия. Я улыбнулся, протер глаза кулаками и слез вниз.

Небритые друзья мои сидели и хитро улыбались, причем Конопенко отчего-то держал правую руку под столиком, уставленным провизией.

- А мы выпили твое вино, соня! - радостно сказал Кнежевич. - Тебе ничего не осталось.

"Какие молодцы", -- растроганно подумал я. Ненавижу пить с утра.

- Да не пугай ты его, -- широко улыбнулся Конопенко и вынул руку из-под столика. В ней был пластиковый стаканчик. - Вот тебе твоя порция.