Тереза стала для него мечтой — несбыточной, как он считал. Между ними с самого начала установились чудесные отношения, а в творчестве так просто замечательные. В этом смысле они прекрасно дополняли друг друга, и Тереза не раз упоминала о том, что, если бы не аранжировки Брюса, ее песни не имели бы такого успеха. Тот же с усмешкой отвечал, что, если бы не мелодии Терезы, ему нечего было бы аранжировать.

Даже сейчас, слушая ее новую песню, Брюс машинально прикидывал в уме, как эта музыка должна звучать по-настоящему.

Через несколько минут концерт действительно окончился. Следуя традиции, Тереза объявила имена музыкантов, и каждый из них раскланялся перед публикой. Затем, под несмолкающие аплодисменты, они покинули сцену.

Тогда Брюс тоже встал и направился к выходу.

Он спустился на первый этаж, который уже начал заполняться выходящими из зала зрителями, и, лавируя между ними, двинулся в ту часть здания, где находились гримерные. Тереза занимала ту, что была обозначена номером четыре.

Постучав ради соблюдения формальности, Брюс сразу же толкнул дверь и переступил через порог.

Тереза сидела у зеркала, спиной к нему, с поднятым лицом и зажмуренными глазами.

— Синтия, ну давай скорей! — нетерпеливо притоптывая ногой, произнесла она в тот момент, когда в гримерной появился Брюс. — Сними с меня эту мерзость, чтобы я смогла наконец умыться!

— Сейчас, подожди минутку, не могу найти молочко для снятия макияжа… — ответила Синтия.

Это была темноволосая коротко стриженная женщина лет двадцати восьми, работавшая у Терезы визажистом, но часто выполнявшая и другие обязанности. В частности, иной раз ей даже приходилось выступать в роли телохранителя, что при ее комплекции — рослая Синтия напоминала тяжелоатлета — представлялось не такой уж сложной задачей. Она была родом из деревни близ Хелмсдейла, небольшого городка на севере Шотландии, а в Лондон приехала двумя годами раньше Терезы.