Знаешь, я обрадовался, прости, даже возликовал, когда этот твой чёртов банк лопнул. Ты была такой несчастной и потерянной, будто лишилась смысла жизни...Ты - смысл... смысл? И то, и это, и ещё вот это - ничто или всё? Всё - ничто и ничто - всё...Можно думать, думать, думать, пока не упрёшься в то, чего ты ещё недодумал, но начнешь думать об этом и поймёшь, что преграда отодвигается в бесконечность, и это сводит с ума. Ты тоже отодвигалась от меня... Ты не хотела, чтобы я прикасался к тебе во сне, и отодвигалась, и отталкивала, и царапала моё плечо, руку, спину, и тогда я отодвигался сам... Триста сорок одна!

Одна ты жить не можешь. Ты не выносишь одиночества. Если в доме включено радио, гремит музыка, работает телевизор ( о, этот ласковый и хищный зверь, пожирающий наше время! ) - значит, ты одна. И боишься. Боишься остаться наедине с собой. А мне надо много, много, много одиночества, чтобы передумать все мысли. Их - рой, они кружат, как рассерженные пчёлы, и каждую нужно неторопливо ухватить, осторожно...

Осторожно! Опять - яма! И роют, и роют эти траншеи. Что они тут пытаются найти? Ямы, траншеи, котлованы - везде...Триста пятьдесят восемь...

О, как я глуп! Ямы - это норки, куда прячутся гусеницы, жуки и муравьи, чтобы побыть в одиночестве. Вон какая роскошная мадам Гусеница продефилировала к куче глыб и глины, тяжко взволокла свою упитанную тушку наверх и, кажется, обнаружила уютную "пещерку", ну-ну, давай, отшельница, уединяйся для дневных медитаций - это нынче модно, и что доступно тебе, то, увы, дано не каждому из тех, которые мнят себя царями Земли. Их дома переполнены чадами и домочадцами, мебелями и тряпьём, их квартиры - не для размышлений, там слишком душно и нет простору...

Но ты, Ольга, устроила для меня норку. Ты называешь её: конура этого идиота, и ты специально запираешь меня на ключ, чтобы...