- Батя, не подскажешь, который час?

Игорь Николаевич даже и не понял, что встречный парень обратился к нему. Он считал себя еще молодым, ну не очень чтобы очень уж молодым, но во всяком случае и не того возраста, когда начинаются эти "бати", "отцы", "старики" - глупые, вульгарные обращения молодых к старшим.

- Это ты мне? - спросил Игорь Николаевич на всякий случай и, когда парень кивнул, вскипел: - Какой я тебе батя? У тебя свой отец есть! Что это за обращение? Батя-а,- он передразнил парня. - Мне тебя сынком, что ли, величать прикажешь?

- Псих! - присвистнул парень. - Чего раскипятился? Я же культурно спросил. А "батя" - это лучше, чем кричать: "Эй, мужик!"

- Да не мужик я, потому что не пашу и не сею, и помещика надо мной нет, - поморщился Игорь Николаевич, и в самом деле ни по одной из родословных линий не принадлежавший к крестьянам. - А времени сейчас, молодой человек, восемь часов двадцать шесть минут...

Дома он подошел к зеркалу и впервые за несколько последних лет принялся внимательно рассматривать лицо. Ух, кожа с землистым, каким-то несвежим оттенком, и вот тут, возле левого уха, желто-бурое пигментное пятно, и черные точечки угрей - тут, тут и тут, надо их выдавить - мерзость какая: угри выползали тонкими вермишелинками, и после них оставались красноватые пятна.

Внимательно разглядывая свою физиономию, Игорь Николаевич вдруг поймал себя на странной, пугающей мысли: его лицо стало чужим, он не помнил морщин, лучи которых тянулись от переносицы вверх, и этих темных мешков под глазами не было, и кожа на скулах прежде не напоминала губку - пористая, шершавая и какая-то маслянистая. А глаза! Боже мой, что за глаза - белки с сероватым оттенком, розовые прожилки, зрачки - колючие, и ресницы, некогда густые, будто бы посеклись, потускнели. Впрочем, за очками всего этого, наверное, не видно, да и линзы с затемнением. За ними прячешься, как за шторами. Но все-таки лучше бы не надо, а так, пожалуй, еще не очень похож на мужчину средних лет. Хотя...