Роналд перехватил ее руку, прижал к своей груди и мягко произнес:

— Не искушайте меня.

— О, — прошептала Памела насмешливо, — я думала, ты выше всего этого.

— Надеюсь, что так.

Памела понимала, что он прав. Не желая давать ему шанса вновь отвернуть ее, она отстранилась сама.

— Если хочешь знать, я всегда была домашней девочкой. Ни с кем не дружила, кроме Марибель…

Это была правда, горькая правда. У нее всегда было множество знакомых, и никогда — по-настоящему близких друзей.

Роналд вопросительно поднял бровь.

— И вы искали утешения у мужчин?

Памела покачала головой.

— Боюсь, ты понял меня превратно.

— Скорее всего, — неожиданно признал Роналд. — Послушайте, — добавил он, — я прошу прощения, Памела.

— Прощения?

— Да.

Его голос стал тише, пальцы вновь отыскали рукав ее свитера, а затем скользнули вниз. Их руки соприкоснулись, и опять словно бы электрическая искра проскочила между ними. Памела смотрела на него, ошеломленная, ее сердце снова бешено стучало.

— Ты, правда, только что назвал меня Памелой?

Роналд посмотрел на нее смущенно.

— А что?

— Словно ты не знаешь. — Она пристально изучала его. — Обычно ты называешь меня мисс Гарди.

— Да, — отозвался он странным голосом. — Да, я назвал тебя Памелой.

— Может, тебе не стоило этого делать, — медленно произнесла она, спрашивая себя, что все это должно означать и что ей, в конце концов, делать с собой. — Что ты собирался сказать?

— Я пришел извиниться… Памела.

Вот опять — Памела, Черт!

— За что?

Он медлил, глядя мимо нее на семейные фотографии, висящие на стенах, и ее сердце готово было выпрыгнуть из груди. Этот человек был опасен. Он смотрел на фотографии так, словно пытался понять истинную сущность ее, Памелы, осознать, как она чувствовала себя все эти годы — единственный ребенок, живущий в тени могущественных родителей. Он мог предположить, что ее разнузданное поведение было проявлением комплекса неполноценности. Подобный «неправильный» образ жизни зачастую казался ей безопаснее, чем попытка соответствовать стандартам Гарди.