За ленчем Шредер с обычной грубоватостью немецкого бюргера неуклюже острил об уединении сестры Сесилии и Флеминга. Наступившая неловкая пауза была прервана Пьером:

— Мне говорил один из офицеров, видимо помощник капитана, что погода должна ухудшиться. Будет небольшая качка, пять-шесть баллов. А что значит шесть баллов?

Никто не знал.

— Когда ожидается непогода? — спросила Вильма Шредер.

— В ближайшие сутки... Ветер все усиливается, — ответил Флеминг.

— Ночью будет дождь, — добавил Пьер. — Надо полагать, завтра начнется. Офицер говорил, что ничего страшного — немного покачает, а потом снова будет спокойно и солнечно. Я думаю, нам объявят об этом по радио или вывесят прогноз погоды.

После ленча монахиня, которая за это время не проронила ни слова, не поднимая глаз, ушла к себе в каюту, а остальные отправились на палубу. Погода заметно ухудшалась. Ветер стал пронизывающим, и корабль медленно переваливался с борта на борт. На крупных волнах, то тут, то там появлялись белые шапки. Флеминг спустился вниз вместе с Пьером и Аннет. Немцы остались на палубе.

— Не нравится мне этот Шредер, — заявила Аннет.

— Типичный немец, — ответил ей Пьер. — Не прочь пошутить по поводу мужчины и женщины, причем всегда неудачно, грубовато. Он может быть сентиментальным, поэтичным, зачитываться стихами Гёте и в то же время отвозить людей в газовую камеру.

— Любопытно, что он так мало говорит о себе, — заметила Аннет. — Теперь немцы пытаются оправдываться: мол, это не они, а Гитлер виноват. А этот молчит.

— Вильма умнее Ганса, — ответил Пьер. — Во всяком случае, тактичнее. Ей приходится все время обрывать его. Заметили?

Флеминг и Шредер

За обедом неловкость, вызванная очередной грубостью Шредера, заставила всех молчать.