— Если захочешь, можешь навестить меня, — сказала она миролюбиво, мечтая поскорее закончить неприятный разговор. — Приезжай на несколько дней.

Том рассмеялся.

— И где же ты меня поселишь? На верхушке самого большого из уцелевших камней? А на свидание будешь приглашать в склеп с проломленной крышей, так?

Обладай Нэнси характером порезче, давно бы бросила трубку. Но она была мягкосердечна и хорошо воспитана, поэтому, кусая губы, продолжала выслушивать насмехательства.

— Нет уж, дорогая, я не позволю втянуть в эту идиотскую жизнь и себя. Буду ждать тебя здесь, в нашем доме, но имей в виду, что мое терпение небезгранично. Я серьезно говорю, — добавил он, угрожающе понизив голос. — Когда вернешься, мы поговорим окончательно. Надеюсь, за это время ты наконец решишь, что выбираешь: меня или работу. До свидания.

В трубке послышались короткие гудки, и Нэнси прижала ее к сильно задрожавшим губам. Слезинка на мгновение повисла на густых ресницах, затем сорвалась вниз и побежала по щеке. За ней последовала еще одна и еще…

Нэнси захотелось вдруг навеки остаться в этом гостиничном номере — забыть и о работе, из-за которой ей приходилось столько страдать, и о семейных неурядицах, грозивших вылиться в настоящий кошмар. Она сидела, вдавившись в диван, ощущая себя виноватой, оскорбленной, униженной и во всем запутавшейся, а в ушах все еще звучал грозный голос мужа.

О разводе она не желала и думать, потому что с детства привыкла относиться к семье как к некоей святыне, чему-то нерушимому, чутко оберегаемому. Но при этом прекрасно осознавала, что не устраивает Тома в качестве жены и что их брак не удался, и страшно мучилась от этого…

Некоторое время Нэнси сидела не двигаясь — тихо плача и глядя в одну точку. Потом медленно положила трубку на место, перешла на кровать и, свернувшись калачиком, попыталась уснуть. Когда все шло наперекосяк, а обостренные чувства превращались в душе во взрывоопасную смесь, она всегда так поступала, зная по опыту, что успокоить в такие моменты ее способен лишь отдых.