— Слушай…

И еще раз — явственнее и ближе:

— Слушай…

Рванув дверь, Хелен Брэдли вбегает в гостиную. Камера следует за ней по комнате, выхватывая каминную полку с часами в стиле ампир. Затем в кадре появляется дверь в столовую, и, как всегда в этом месте, у меня волосы встают дыбом от страха. Все дело в исчезновении одной детали интерьера, присутствовавшей в предыдущей сцене — дверного упора, в виде кошки, который держал дверь в столовую открытой. Теперь его не было на полу, и к своему ужасу, я знала почему. Обстоятельства его исчезновения не имели ничего общего с той вымышленной историей, которая разыгрывалась на экране.

Потом в кадре снова появляется лицо героини, потрясенной и напуганной еще больше, чем прежде, потому что она понимает, что ее муж — не убийца. Он лежит мертвый у камина. И тогда из ее груди вырывается крик, ведь она остается в доме один на один с шептуном.

Я вскочила с места и потянула за собой Дика:

— Пойдем, дальше не хочу смотреть.

Сбитый с толку, он поднялся и пошел за мной к выходу. Мы немного постояли, привыкая после темноты зала к яркому уличному свету. В какой-то момент я вцепилась в его руку, ощущая дрожь во всем теле, хотя весенняя ночь была теплой. Позади нас с афиш глядело лицо Лоры Уорт, а неоновая реклама над ним уведомляла о ретроспективе фильмов с ее участием.

Дик похлопал меня по руке.

— Я погорячился, — сказал он, — беру назад свои слова о сентиментальной чуши. Вопила она не хуже, чем в жизни! Меня даже мороз продрал.

— Так ей было отчего кричать, обронила я. — Проводи меня домой, Дик. Я хочу домой.

Он вопросительно взглянул на меня, когда мы свернули к Пятьдесят девятой улице.

— Признайся, ты без ума от Лоры Уорт? У тебя прямо какой-то пунктик насчет нее. Это правда, что она была твоей матерью?