Утром 25 июля Хелен Вистер пробуждалась не спеша. Она села, потянулась так, что внутри что-то хрустнуло, широко зевнула и потерла пальцами глаза. Затем провела по взъерошенным волосам и посмотрела на пол, где переливались солнечные блики, взглянула на часы. Десять тридцать. Восемь с небольшим часов сна. Пора вставать, девочка. Тебе надо быть в форме. До бракосочетания осталось девятнадцать дней. Почему это так называется? Она почему-то представила цепи и все остальное. Забавно...

Она спустила стройные, загорелые ноги с кровати и прошлепала к ближайшему окну. Отодвинув штору, выглянула на улицу. Небо было ясным, туманно-голубым. Спринклеры поливали зеленую лужайку, которая полого спускалась к пруду с рыбами и саду. Высоко над коньком крыши дома Эвансов, едва видимым за линией кленов, летел маленький красный самолет. Хелен опять зевнула и, задрав светло-голубую сорочку, медленно почесала бедро. Ее ногти, двигающиеся по гладкой коже, издали шелестящий звук.

По дороге к ванной комнате она стащила через голову сорочку и бросила ее на неубранную кровать. Дверь не закрыла, чтобы видеть себя в огромном зеркале. В полумраке спальни ее загар казался еще темнее, а незагоревшие грудь и живот – еще белее. Белые как снег, подумала девушка. От этого нагота выглядела еще откровенней. Давай, девочка, смотри на себя, критикуй. Что ты хочешь? Утешения? Ты так долго принимала себя за что-то само собой разумеющееся, а теперь вдруг стала крутиться перед зеркалом, спрашивая, это ли нужно мистеру Далласу Кемпу. Плечи назад, девочка. Так чуть лучше. Дал, дорогой, тебе придется любить меня такой, какая я есть, потому что это все, что я могу предложить.

Хелен усмехнулась и приняла позу женщин легкого поведения, какими их изображают на календарях. Но она обладала слишком здравым смыслом, чтобы долго вертеться перед зеркалом. Рассмеявшись, Хелен направилась в ванную комнату.