Толпа, ворча и тихо ругаясь, отступила, перегруппировалась и снова вернулась к прежним досужим пересудам.

– Благодарю вас, Бренди, – тихо прошептал дворецкий. – В какую-то минуту мне стало немного не по себе.

Старший сержант роты не подала виду, что слышит его выражение благодарности, она продолжала гневно смотреть на отступающих легионеров. Потом заговорила, не шевеля губами и не глядя на Бикера.

– А вы слышали хоть что-нибудь, Бик? Что-нибудь можете нам рассказать?

Дворецкий заколебался, потом смягчился.

– Только то, что был звонок из штаба Легиона, – ответил он. – Я и сам вернулся, чтобы узнать больше.

– Ладно, можете напомнить нашему Бесстрашному Командиру, что у него тут есть кое-кто, кому немного любопытно узнать, что происходит.

– Сделаю все возможное… и Бренди? Еще раз спасибо.

Конечно, Бренди была права. Бикер не подчинялся командованию Легиона, поскольку был нанят на службу лично Шуттом, и поэтому на него налагалось двойное ограничение на передачу информации… как военными правилами, так и профессиональной этикой дворецкого. Однако, его положение предоставляло ему одну привилегию, недоступную для легионеров, – привилегию входить в личные апартаменты командира без вызова, и теперь он в полной мере воспользовался этой привилегией: постучал, и почти тотчас же открыл дверь.

– А! Привет, Бикер. Входите. Хочу узнать ваше мнение по одному вопросу.

Виллард Шутт раскинулся на стуле, вся его тощая фигура выражала небрежную расслабленность. Дворецкому, однако, эта поза говорила как раз о прямо противоположном. Обычно Шутт в дневное время являл собой воплощение нервной энергии, постоянно ходил взад и вперед, суетился, пытался делать или обдумывать десяток дел одновременно. Чтобы он сидел неподвижно, как сейчас, должен был разразиться кризис огромных размеров, такой, чтобы отодвинуть на задний план все другие дела и заботы и заняться взвешиванием и обдумыванием насущной проблемы. Короче, всякий раз, когда он казался физически расслабленным, это означало, что мысленно он мечется по комнате.