— Все, мы ее теряем, — донесся голос Барашкова.

«Но неужели ничего нельзя сделать?» — хотелось громко закричать Тине, но она не могла. Она беспокойно стала перебирать в воздухе руками, мычать, трясти головой, пытаясь освободиться от трубок, что-то понять, объяснить и позвать кого-нибудь на помощь, но все было зря.

«Валерия Павловича нет, и я сейчас тоже умру», — решила она и почувствовала, как покрывается липким потом паники. В следующий момент над ней высоко проплыли лица мамы, отца, Леночки, мужа и сына.

— Пустите меня! — закричала она, но вместо крика у нее получилось рыдание, по щекам заструились слезы. Кто-то начал ее трясти, и голова ее стала колотиться о подушку. — Пустите! Мне больно! — замычала она. И вдруг услышала над собой голос совсем из другого мира и поняла, что она жива, спит, и ее опять мучает привычный кошмар. Она с трудом разлепила веки. Ресницы были влажны. Да, она действительно плакала во сне.

— Тина! Очнись! Уже почти полдень!

Как давно она не видела мужчину, что стоял сейчас перед ней? Три дня? Неделю? Или больше? Она не могла вспомнить. В ее комнате царили беспорядок и полумрак, на любимых когда-то шкафах из карельской березы лежал по меньшей мере месячный слой пыли, — сиренево-золотистые ирисы на стеклах буфета, казалось, увяли; пылающие оранжевым петухи с синей вазы, что сиротливо стояла в углу подоконника в кухне, потухли. В окна доносился какой-то унылый стук, похожий на шум дождя, а рядом с ее измятой постелью стоял доктор Владимир Сергеевич Азарцев. Он стоял, совершенно чужой, в новой, незнакомой ей куртке, с выражением недоумения и брезгливости на лице, и осторожно держал двумя пальцами за горлышко почти пустую бутылку из-под красного вина. Этикетка была заляпана бурыми потеками. Он поглядел бутылку на свет.

— Кажется, портвейн, — сказал он. — Слава Богу, не «Агдам»

— Это всего лишь на ночь, — ответила она и вздохнула. Кошмар медленно высвободил сознание, и хотя с трудом, но она вернулась в действительность, в ее комнату, в шум дождя, который лил не переставая со вчерашнего вечера. В груди еще продолжало теснить и хотелось дышать глубоко, как после бега на стометровку. Азарцев продолжал стоять в прежнем положении, но теперь переместил взгляд с бутылки на ее лицо. И весьма красноречиво, осуждающе молчал.