При виде покорности, с которой эльф отдавал свое тело, Альва ощутил отчаянное, невыносимое желание, хотя раньше никогда не замечал за собой склонности наслаждаться своей властью над кем бы то ни было. Он понял, что еще немного – и он не сможет справиться со своей темной стороной, с постыдным звериным инстинктом, призывающим наброситься, взять силой, утолить похоть. Альва изо всех сил, до крови прикусил губу, и боль его отрезвила. Он повернулся и выбежал из шатра.

Ушел он недалеко, только до колодца на краю лагеря, закрытого от степной пыли каменной крышкой. С усилием сдвинув ее в сторону, Альва достал несколько бурдюков ледяной воды и обливался до тех пор, пока не начал дрожать от холода, забыв про всякое возбуждение. Наполнив водой кувшин, он вернулся, вывел эльфа из шатра за руку и, жестами объяснив, что он от него хочет, дал ему умыться и стереть с себя грязь мокрым полотенцем. Эльф проделал это неловко, явно стесняясь его взгляда, но теперь Альва уже не ощущал ничего, кроме безмерной жалости и сочувствия. При свете разгорающегося дня следы надругательств кочевников на прекрасном теле были видны еще отчетливей, и Альва почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Ему было стыдно своих недавних желаний, того, что ему пришлось сделать с эльфом на пиру, стыдно за самого себя и за весь человеческий род. Жаль, что вместе с грязью нельзя стереть и воспоминания о пережитых в плену унижениях.

В шатре он посадил пленника перед собой и смазал его царапины и ссадины привезенным с собой бальзамом. Лицо эльфа представляло собой обычную неподвижную маску, но его напряженное тело заметно расслабилось, когда он понял, что очередное издевательство откладывается, хотя бы на время.