Ванная и туалет здесь тоже совмещенные, шпингалет с дверей из-за детей в свое время ему пришлось снять, и мама могла спокойно зайти за веником или еще чем-нибудь срочно понадобившимся в то время, когда он находился голый в ванне, Ирка или Светланка (по меньшей мере до двенадцати лет) ‒ зайти и сесть при нем на унитаз пописать. Как-то так незаметно сложилось, что даже их брачное ложе то и дело оказывалось на виду, ‒ то у мамы, то у детей. Стеснялись они только поначалу, а потом свыклись и почти не смущались, когда кто-то из семьи становился свидетелем их близости. Разве что избегали в таких случаях совсем неприличных излишеств. Ничего особенного, ‒ говорила Ирина, ‒ мама все понимает. Бывало и так, что при маме они и начинали, и кончали, а та даже позволяла себе шуточные комментарии. Ну, а с детьми… они ведь все время спали с ними в одной комнате… а телесная любовь была ежедневной потребностью обоих, периодами потребностью всепоглощающей, в том числе и стыд, и правила приличия, и установленные кем-то нормы ответственности перед детьми. Ну, конечно, не так уж безумны они были, но укрываться от детей им не всегда удавалось. Для самооправдания они придумали даже собственную философию, ‒ дети должны знать, что это естественно… дети должны знать, что это любовь, а не физиология тел… дети должны учиться этому у любящих друг друга родителей, а не у первых попавшихся просветителей… Придуманная изначально в оправдание, эта философия постепенно стала предметом их почти полного доверия и, если вдруг возникали какие-нибудь спорные последствия отработанных ими тезисов, они быстро находили им соответствующие решения… Да и с детьми их, тьфу-тьфу, все пока было нормально…

Половина десятого. Еще полчаса, как Ирина может позвонить и сказать: ну вот, ничего и не сталося… Напрасно нервы себе трепали…

Но она уже не позвонит. Виктор начал чувствовать это. Она уже и не думает о телефоне. Может быть, кто-то не верит, что чувства близкого человека можно ощущать на расстоянии.