Эрик обычно стеснялся говорить о себе, но в ту минуту воспоминания детства были слишком сильны. Они требовали выхода.

— Моя мать умерла, когда я родился. Отец был алкоголик и вечно буянил. Родные матери не хотели иметь никакого дела ни с ним, ни со мной. Папаша избил мою мать накануне родов. Он не хотел признаться, что, возможно, виноват в ее смерти, поэтому винил во всем меня. Прямо из роддома он отвез меня к своим родителям и оставил у них. Они были не очень-то счастливы, что приходится растить еще одного ребенка. К девяти годам я уже имел неприятности с полицией. Когда мне исполнилось десять, бабушка прослышала о ферме Мод и заставила отца подписать бумагу о передаче Мод прав на опекунство. Они отвезли меня на ферму и оставили у ворот. Власти предупреждали Мод, чтобы она меня не брала. Они сказали ей, что я трудный подросток и, видимо, неисправим. Но Мод меня все-таки оставила. В первые месяцы у нас бывали стычки, но она доказала мне, что в этом мире есть хорошие люди.

— Жаль, что я ее не знал, — сказал Тобиас.

Эрик кивнул и снова замолчал. Он много лет не видел Мод. Приезжал к ней в первое Рождество после того, как покинул ферму, но все уже было не так. У нее на руках были новый девятилетний мальчишка, напомнивший Эрику его самого, и пятнадцатилетний парень, с которым очень плохо обращались в семье. Эрик знал, что Мод была рада его видеть, но понял также, что стал здесь чужим, как птенец, вылетевший из гнезда. С тех пор он иногда звонил, когда ему нужно было услышать дружеский голос, и регулярно посылал деньги, но больше не приезжал.

Когда самолет приземлился в Вашингтоне, Эрик сказал:

— Зачем Хейгену со мной нянчиться? Я к вам и сам доберусь.

На какое-то мгновение показалось, что Тобиас хочет возразить, но потом он вынул из кармана золотой футляр и достал визитную карточку.

— Вот мой телефон. Если понадоблюсь, позвони.