– Ты мне тоже действуешь на нервы, – заявил Филипп.

Одри взглянула ему в глаза, которые сейчас под действием проникающих в салон машины солнечных лучей отливали серебром. Эти глаза ослепили ее своей красотой, и Одри вдруг почему-то начала мучить совесть.

В смущении она отвернулась, но в ее воображение возник образ несчастного, но не по годам умного мальчугана, о котором ей однажды печально поведал Максимилиан. Ставший настоящим циником уже в пятилетнем возрасте ребенок, относящийся к взрослым с глубоким подозрением.

– Почему ты на меня так смотрела? – спросил Филипп.

Одри ничего не ответила. Она вдруг ясно поняла, что, хотя подчас Филипп мог холодно и бесцеремонно говорить о Максимилиане, старик, по-видимому, единственный человек в мире, которого Филипп любит. И то, что Филипп готов прибегнуть к уловке в своей решимости доставить крестному отцу радость, вдруг показалось Одри очень трогательным… В глазах у нее блеснули слезы.

– Смотрела, потому что думала о вас. – Одри сквозь слезы улыбнулась.

– Больше этого не делай. Я вовсе не хочу, чтобы ты обо мне думала.

Одри кивнула. Филипп взял ее за руку и надел на безымянный палец роскошное бриллиантовое кольцо.

– Я сделаю все возможное, чтобы убедить Максимилиана… обещаю! – с воодушевлением воскликнула Одри. – Я стану вести себя так, как он того мог бы ожидать от меня, если бы я действительно влюбилась. Я постараюсь представить, что на вашем месте Келвин…

– Это опасно. Ты можешь действительно влюбиться в меня.

Одри вдруг перестало хватать воздуха, а Филипп, словно не заметив этого, продолжал:

– Возможно, я расчетливый мерзавец, но я не хочу, чтобы эта затея нанесла твоей душе непоправимый урон. Особа, способная плакать по поводу съеденной золотой рыбки, больше чем просто ранимый человек. По правде говоря, когда я увидел тебя плачущей у фонтана, то решил, что ты не от мира сего.

– Я люблю домашних животных, но опасности, что я полюблю вас, не существует! – возразила Одри.