Наконец в доме напротив – его еще под пансион переделали – открывается окно. Направляем мы на него бинокль и видим, как по комнате расхаживает какая-то красотка, с виду не наша, высокая такая, фигуристая, грудь лепешкой, бедра узкие, ноги аж из ушей растут, кожа бронзовая, видно, морской загар, а сама – в чем мать родила, только в паху беленький треугольник на тоненьких шнурочках прилажен. Мы на это окошко пялились в бинокль, покуда девица не оделась и не ушла. Интересно, как это, по-твоему, называется? Разве не «подглядывать»? – Так с тех пор, поди, лет десять прошло. Да, ты был гнусным, смешным, пакостным соглядатаем, а я находился в твоей власти».

Как это обычно бывает в наших спорах, «он» обижается и, что называется, держит дистанцию. После минутной паузы «он» заговаривает оскорбленным тоном: «- Ну вот что, пошутили – и ладно, хорошенького понемножку. Мое дело напомнить тебе, что во всем этом нет ничего гнусного, смешного или пакостного. Листать журналы только для мужчин, следить в бинокль за девахой с треугольником и прочая вроде бы пошлятина на самом деле таит в себе нечто грандиозное, высшее, ну, в общем, космическое, и не тебе с твоим дешевым рационализмом судить об этом».

Вот фанфарон! Трепло! Вечно пудрит мне мозги своими баснями про «грандиозное», «высшее», «космическое»! «- Ладно, будь по-твоему. А теперь смотри, что я сделаю с твоим журналом, таящим в себе, как ты выражаешься, загадочную силу, которая правит вселенной. Я выкину его на улицу».

Журнал со свистом вылетает из окошка и шмякается на асфальт. Я с удовольствием вижу, как по нему проезжает машина, покрывая разворотную девицу елочкой шин. На этот раз негодует «он». Про себя. Увы, молчание длится недолго, а все из-за «его» упрямого и одновременно изменчивого характера. Не успеваю я припарковаться на улице, где живет Фауста, как «он» просыпается и шепчет: «- Фауста в это время еще дрыхнет, так? – Ну, так.