– Постарайся пораньше лечь,– посоветовал он.– Одна.

Мэгги сжала губы и подавила порыв сказать ему, что решила отвергнуть предложение Фрэда. Она вовсе и не собирается успокаивать Джеймса. В свои двадцать пять лет она имеет право сама распоряжаться собственными любовными делами.

То, что она никак не прореагировала на его насмешку, казалось, вызвало у него раздражение, и он проворчал:

– Я хочу с тобой поговорить. Это ненадолго.

Мэгги, взяв с собой ручку и блокнот, проследовала за ним в кабинет, мысленно моля, чтобы он не начал диктовать. Может быть, и не потребуется много времени, но если уж Джеймс начал, то о времени он забывает совершенно. Она хотела предложить ему воспользоваться диктофоном. Для столь современного мужчины у него были довольно странные старомодные предрассудки.

Мэгги содрогнулась, оглядев кабинет. Сегодня все тут было не так. Папки со скоросшивателями разбросаны по столу, рулоны с архитектурными чертежами валялись на темно-зеленом ковре, а скомканные бумажки вокруг мусорной корзины равно свидетельствовали как о «меткости» Джеймса, так и о его черном юморе.

Стараясь не замечать беспорядка, Мэгги села в кресло, раскрыла блокнот, и посмотрела на него в ожидании. К ее удивлению, Джеймс начал теребить одну из папок, лежавших у него на столе.

Мэгги неодобрительно следила за ним. Джеймс Монтгомери за те пять лет, что она его знала, продемонстрировал массу свойств собственного характера, но нерешительности среди них не было. Он знал, чего хочет, и добивался этого. Она почувствовала, как волна нежности охватила ее при виде этих неловких движений. Мэгги удивлялась, что же с ним случилось. Если бы она не знала его как облупленного, то сказала бы, что он растерялся. Но она его знала. Мэгги подозревала, что сомнений у Джеймса не бывало с младших классов школы.

– Убери ты эту чертову ручку,– сказал он сердито.– Не о работе речь. О личных делах.