– Она ничего не знает. Считает, что я взяла продолжительный отпуск, чтобы обдумать планы на будущее. Я сказала ей, что мне не хочется постоянно работать в Сеуле.

Чармиан заметила, как удивленно поднялись его брови, и внутренне содрогнулась. Ну что ж, раз уж она потеряла эту работу, почему бы не сказать ему правду?

– А вы не боитесь, что кто-нибудь расскажет ей обо всем?

– Почему я должна бояться? Ведь никто не знает об этом.

Друзья, которые были у бабушки в молодости, разъехались кто куда, устраивая свою жизнь А те, кто остался здесь, были заняты своими делами. Вряд ли кого-либо интересовала судьба бабушки.

– Но если вы не получите работу у меня, что тогда? Вернетесь в магазин?

Странно, что это его волновало. Вероятно потому, что сам он никогда не опустился бы так низко. Ну а она вовсе не считает это недостойным занятием.

– Это не самый плохой способ заработать на жизнь, – зло ответила Чармиан. – И вообще считать физический труд чем-то унизительным нелепо.

Вот теперь она окончательно сожгла за собой все мосты. Во всяком случае так Чармиан расценила его взгляд. Но это ее уже не беспокоило. Ей всегда казалось, что люди, похожие на ее опекуна, заслуживают презрения: внешне респектабельные, вежливые, удачливые бизнесмены, а на деле самые обычные воры, способные на любую низость ради богатства. Возможно, Джеффри Хокинз был одним из них. По виду добропорядочный, представительный, но на деле…

Хотя, по правде сказать, Чармиан ни разу не встречала в прессе намеков на то, что его успех в бизнесе построен на обмане. Не было никаких оснований сравнивать его с опекуном. Но в нем таилась какая-то опасность, и она почти радовалась тому, что не получит здесь работу. Чармиан не то что осознавала, но интуитивно ощущала эту опасность. Он был слишком притягателен, и она чувствовала, что не в силах противиться этой притягательности. Это заставляло ее испытывать чувство неловкости, униженности. Словно он… словно она… Чармиан нервно облизнула губы.