Сколько я себя помню, у отца всегда были любовницы, а когда умерла мать, их стало столько, что это напоминало небольшое нашествие. Они от души жалели его, а он… он умело этим пользовался.

Главной его слабостью были, однако, не женщины, а любовь к бутылке. Слава богу, мне хватило ума не последовать его примеру.

Днем папаша выглядел как огурчик, но часам к девяти он уже едва держался на ногах; когда же ресторан закрывался, он бывал настолько пьян, что мне приходилось самому отвозить его на квартиру, которую мы снимали.

Хозяйство вела прислуга, которая приходила три раза в неделю.

Папаша спал и с ней тоже. По-моему, ему было совершенно все равно, как выглядит женщина, которую он укладывал к себе в постель. Он часто повторял: «Только баба, которая страшна как смертный грех, может показать тебе настоящий секс. Все они сексуально озабочены и бывают чертовски благодарны, когда обращаешь на них внимание».

Впрочем, сам он предпочитал все-таки женщин покрасивей и попышней.

Из-за склонности к женщинам и к бутылке у отца никогда не хватало времени для меня, поэтому я вырос настоящим беспризорником. Вместо того чтобы прилежно учиться и тискать по углам одноклассниц, я прибился к молодежной банде и начал веселую жизнь. Угонять машины и взламывать винные лавки было намного веселее, чем сидеть в пустой квартире и ждать, пока заявится пьяный отец.

И все же его живой, наглядный пример не мог пройти для меня даром. Я почувствовал, что готов пойти по его стопам. «Трахнуть и слинять»— вот был папашин девиз, и я решил, что мне он вполне подходит.

Когда мне исполнилось пятнадцать, а отцу — пятьдесят, у него уже не было ресторана, да и он был уже не так красив, как прежде. Его смуглое, дерзкое, как у пирата, лицо обрюзгло и приобрело нездоровый землистый цвет, под глазами не проходили черные круги, талия расползлась, превратившись в объемистое «пивное» брюшко, а улыбку портили гнилые зубы, которые он боялся лечить.