Он подал руку матери, помог ей подняться в вагон, а сам пошел дальше по перрону…

Медленно и бесцельно вышагивая метр за метром, минуя вагон за вагоном, чтобы убить время до отправления поезда, Алексей мысленно возвращался к странному ощущению, возникшему у него при первом же взгляде на мать и дочь. Какое-то несоответствие, может даже неправдоподобие, читалось во всем их облике. Мать, моложавая яркая брюнетка, с огромными печальными глазами, с явной тревогой беспрерывно поглядывала на дочь, словно оберегая ее от всякой случайности, а дочь, совсем еще девочка, лет семнадцати-восемнадцати, смотрела грустными, потухшими глазами куда-то в сторону, и взгляд ее скользил по разгуливавшим пассажирам, по окнам вагонов, ни на чем не останавливаясь. То ли вокзальная суета, то ли внутренняя тревога словно сковывали ее и, в то же время, волновали, отчего она вдруг останавливалась на мгновение, свободной рукой откидывала со лба черные вьющиеся волосы и вновь продолжала двигаться, подтаскивая за собой чемодан.

Какая худенькая, подумал Алексей и сразу же уточнил – тоненькая. Именно тоненькая – это слово больше подходило ей – тоненькая и невесомая, будто плывущая по асфальтированной платформе, не замечая ее шероховатостей, ранней утренней туманности, покрикивания и постукивания железнодорожных рабочих…

Алексей не заметил, как вышла из вагона мать Юли, как, утирая слезы, покинула вокзал. Когда он вернулся в свое купе, обе его соседки оживленно беседовали с Юлей на румынском или, правильнее сказать, на молдавском языке. По интонации речи можно было предположить, что они расспрашивали о чем-то девушку, а та сдержанно, но вежливо отвечала.

Странное дело, подумал он, всю дорогу молчали, даже между собой словом не перекинулись, а теперь вдруг затараторили. Видимо, девушка обладает некой притягательной силой.

Алексей молча взобрался на свою верхнюю полку и, полуприкрыв глаза, стал наблюдать за Юлей.