Не реагирует.

На двухстах у нее все три автомата сработали. Хлопнул купол. Тут и земля.

Вызывает Холованов.

– Сама на двести поставила?

– Сама.

– Всех нас напугать?

– Ага.

– Но у тебя нет практики даже на восьмистах метрах раскрываться.

– Теперь есть. Сразу на двухстах.

– Это хорошо. За грубое нарушение дисциплины от прыжков отстраняю. Из сборной отчисляю.

Ходит по пустынной косе. Шумят волны. В небе купола. В небе планеры и самолеты.

А ей делать нечего. И ехать ей некуда. Сидит на берегу, камушки в воду бросает. Или лежит и смотрит вдаль. Как кошка бездомная. И есть ей нечего уже третий день. Кошка мышей бы наловила. А Настя мышей ловить не обучена. Потому просто сидит и в море смотрит. И никого вокруг. Зато отоспалась за много месяцев и на много месяцев вперед. Никто не мешает – ложись на камни и спи. Одеяла не надо. Тепло. Лежит. В памяти статьи устава перебирает.

Зашуршали сзади камушки. Оглянулась. Человечка не видно, потому как в лучах солнца. Только сапоги видно. Нестерпимого блеска сапоги. Глаза поднимать не стала. Зачем глаза поднимать? Она и так знает, чьи это сапоги.

И говорить ничего не стала. О чем говорить?

Заговорил он:

– Ты что здесь делаешь?

– Миром любуюсь.

– Жрать хочешь?

– Нет.

– Ну и характер у тебя.

На это она промолчала.

– У меня тоже, знаешь ли, характер. И послал бы тебя к чертям. Но я за тебя сто американских парашютов отдал. Получается, я их просто пропил, промотал. Летаю в небе и все тебя высматриваю. Коса песчаная и не могла ты далеко уйти. От парашютов наших.

– Не могла.

– Тогда пошли.

– Куда?

– Прыгать.

Начали все с самого начала: прыгали с четырех с мгновенным раскрытием, потом с четырех с раскрытием на трех. На двух. На километре. Добрались и до двухсот метров.

Поначалу на четыре тысячи вывозил сам Холованов. Потом его вызвали в Москву по неизвестным делам. Вывозил помощник его. Но с Холовановым лучше было.