Хорошо, хоть я не сразу бросился к нему с расспросами, а подождал, пока у меня окончательно прояснится в глазах. Тогда я смог разглядеть крепкого сложения мужика в солдатской шинели, плоской каракулевой шапке и рыжих от времени, нечищеных сапогах Он продолжал стоять в той же позе на прежнем месте и пытался прикурить папиросу. На его плече стволом вниз висела трехлинейная винтовка. Удивительно, но даже такое знамение времени меня ничуть не смутило.

— Земляк! — окликнул я его. — Не подскажешь, какое сегодня число?

Человек вздрогнул и круто повернулся. У него оказалась героически заросшая недельной щетиной рожа с твердым подбородком. В меня уперлось два холодных, настороженных глаза.

— Ты кто таков и откуда взялся? — спросил он простуженным голосом.

Красной ленты на его профессорском, каракулевом пирожке не было, но облик был явно революционный. Такие грубые, примитивные, полные суровой пролетарской беспощадности лица я видел в кинохрониках двадцатых-тридцатых годов И вообще, своей винтовкой и разномастной одеждой он очень походил на красногвардейца времен гражданской войны. От такого поучительного зрелища я разом начал приходить в себя и сумел придумать неопределенно-значительный ответ:

— Художник из центра, по заданию, — начал врать я, лихорадочно придумывая, кем можно представить странного человека в старинном, для этого времени, плаще, мягкой широкополой шляпе, да еще и с саблей на перевязи.

— А как сюда попал? — продолжил он допрос, оставив в покое папиросу и взявшись рукой за цевье винтовки.

— Пришел поглядеть усадьбу, где эксплуатировали простой народ, — начал импровизировать я, стараясь говорить беззаботным тоном. Не знаю, поверил ли мне часовой, но винтовку пока оставил на плече и продолжил расспросы:

— А мандат у тебя есть?

— Есть, конечно, — небрежно ответил я, — как же без мандата…