Но почему так рано?..

Пастырь вернулся к себе, провел дрожащей рукой по лицу. Джонатам подал стакан наливки, патэ залпом опростал его и вскочил, опрокинув кресло.

– Уже иду, – задержавшись у самого входа, он глянул на свои одеяния, которым полагалось быть белыми, а не в смородиновую крапинку. – Вот только переоденусь сначала…

Джонатам затряс колокольчик, по лестнице зашлепали босые ноги. Пастырь, терзая крючки и завязки рясы, приказал худому желтоволосому мальчишке подать чистое одеяние. Маленький невольник далеко обошел Джонатама, тот не обратил на это никакого внимания – давно привык.

– Коня!..

– Я уже велел оседлать, – отозвался Джонатам. – Вихря, с вашего позволения.

Патэ удивленно посмотрел на служку. Велел он, надо же…

Со спеху не попадая в рукава рясы, он выскочил на крыльцо и убедился, что веление служки было-таки исполнено. Конюх держал Вихря за поводья, застоявшийся конь нетерпеливо танцевал. Патэ лихо, не касаясь поводьев и стремени, взлетел в седло, служка вскочил на неоседланного вороного:

– Прикажете сопровождать? – спросил он, не сомневаясь в ответе. Патэ кивнул, велел невольнику переписать замызганный наливкой доклад начисто и дал шпоры коню. Ветер свистнул в ушах, Джонатам крикнул, чтобы за Пеплом хорошенько ухаживали, и понесся следом, держась на полкорпуса сзади.

Алек вынырнул из полузабытья с ощущением, что в доме он не один. Оглянулся – никого… Разве что прячется за печкой. Он представил себе патэ Киоша, прячущегося за печкой, и развеселился. При чем тут патэ Киош?..