Табурет поднялся на одну ножку – шесть. Голова закружилась, и Алек поставил все на место.

Шестисложные построения – невеликое достижение, гордиться нечем. Даже в бывших радонских деревнях такое умеют…

Сестра моя, ответь мне.

Алек, я тебя слышу, но не могу.

Не слова – только смысл, оставляющий за собой ощущение присутствия человека рядом. Детское умение.

Но у него не должно быть и этого.

Пастыри не должны узнать…

Прошла еще неделя, Алек быстро шел на поправку. Все только диву давались, когда бледный до желтизны больной дошел до колодца, вырытого в центре деревни, и сам набрал воды. Мо без разговоров отобрал у него коромысло. Алек не стал возражать, понимая, что со скорбным умом не поспоришь. Да и сил у него было пока немного.

Алек сам встал у печи, полагая приготовление пищи легким делом, и с непривычки пожег довольно зерна и гороха. Пастыри разрешили Арагану Доражу поделиться с бывшим сыном своим урожаем, кое-что дали и новые друзья. Алек с удивлением понял, что и Избавленному можно жить.

Новая жесткая одежда обмялась по телу, стала своей, привычной. Он научился курить и джег, и покой-траву, хотя ему не нравилось ощущение расслабленности и блаженного головокружения, приходящие с ее дымом.

Он стал называть новых друзей их короткими, школьными именами.

Он снова научился улыбаться.

И видеть…

Сны

Я оглянулся и за пеленой снега увидел Юлию.

– Как скоро? – крикнул в беснующийся снежный вихрь.

– Еще день, может, два, – ответила она, голос пропал в пурге, но я услышал. Из белой мглы вдруг выступил мертвец с лицом патэ Киоша. Я не удивился, и страха не было. Я буквально оттолкнул его, ладонь обожгло. Патэ Киош давным-давно погиб, но что мне сила мертвых? Я сам умирал не раз.

– Уйди. Ты мне мешаешь.