У Орджоникидзе задрожал подбородок:

— Почему он в концлагере? Мы же договорились с Ягодой, Крыленко. Я твое письмо, Авраамий, показал Кобе и Молотову. Письмо, в котором ты просил освободить Боголюбова. Вопрос давно решен. Почему он в тюрьме?

— Бумаги на освобождение не было, товарищ нарком, — объяснил Гейнеман.

— Какой бумаги, скотина? Отпусти немедленно! Я тебе башку отверну! — вскипел Серго Орджоникидзе.

— Не могу! — вытянулся по-военному Гейнеман. — Я подчинен своему ведомству, инструкциям, законам.

Решительный тон Гейнемана охладил наркома. Серго Орджоникидзе понял, что начальник исправительно-трудовой колонии не боится его, а вытягивается в струнку скорее для показу. Придорогин с помощью часовых рассек колонну, освободил дорогу. Нарком первым шагнул в проход, ворча на Гейнемана:

— Бумаги на освобождение нет... Морда жидовская!

К вечеру Гейнеман обнаружил, однако, что документы на освобождение из заключения Бориса Петровича Боголюбова пришли давно, зарегистрированы месяц тому назад. Гейнеман отпустил Боголюбова к его женушке Татьяне, которая бедствовала в землянке. Квартира и все вещи у вредителя Боголюбова были изъяты при аресте. Вернуть что-то было невозможно. Все растащили молодцы Придорогина, даже посуду и полотенца. Золотое колечко с бирюзой досталось жене начальника милиции. Крупные вещи продали как бы на закрытом аукционе — для работников прокуратуры, горкома партии и милиции. Обитый бархатом диван купил прокурор Соронин, кровать с бронзовыми куполками и периной — у Пушкова, хромовые сапоги взял бригадмилец Шмель, посуду и полотенца — Разенков. Бригадмильцы питались мелочами, объедками.

Гейнеман был на аукционе, но ничего не взял, побрезговал. Купил только библиотечку, все книги — за три рубля. В том числе — Эсхила, Еврипида, Софокла, Геродота, Плиния-младшего, Аристофана, Плутарха...